DarkFestivals.ru > Репортажи > 2010 > Amphi Festival 2010

Amphi Festival 2010

День 1

На этот раз все началось с вокзала. С легкого восторга от полета в теплом поезде и привкуса отвратительного, но давно ставшего сладким символом путешествий кофе из вокзальных автоматов. С радостного предвкушения и ожидаемых смс-ок. С приятной утренней прохлады и удивленных взглядов по-дорожному одетых пассажиров на мой окологотический наряд.

На этот раз не было никакого волнения, не было никакой потерянности. За эти три года Амфи в моем сознании прошел начальные стадии «а почему бы не попробовать» и «неплохо бы сгонять во второй раз» и превратился в приятную июльскую традицию, в один из стабильных временных ориентиров в постоянно изменяющемся мире. Более не было безумных планов успеть услышать и увидеть все и вся, не было желания потратить сразу все деньги (половиной можно было ограничиться) и не было отчаянной разработки стратегии по пробиванию в первые ряды – благо стратегия уже была давно выработана и опробована практикой. Но помимо уютной расслабленности, приятной восторженности и атмосферы надвигающегося праздника было еще кое-что, нечто особенно важное: этот Амфи выпал на мои последние выходные в Германии и потому мгновенно приобрел особое, глубоко личное значение. Ведь если уж говорить Германии «auf wiedersehen», то по-готически.

Едва я вышла из поезда и ступила на перрон, как изумленные взгляды пассажиров остались в прошлом. Оно и понятно: кого могла удивить моя готическая юбка и скромный корсет на фоне труЪ готической пары в полном обмундировании и с двумя не менее готическими близнецами в черной кружевной коляске! Я довольно улыбнулась: если театр начинается в вешалки, то Амфи, конечно, начинается с вокзала.

Посещая Амфи в третий раз, я могла уже в полной мере наслаждаться всеми преимуществами статуса «старожилы»: я уверенно миновала знакомый мост, металлическая ограда которого значительно потяжелела за год от новых замков, вывешиваемых парами как символ вечной любви, и направилась кратчайшим путем к Tanzbrunnen, где для меня уже были уготованы стойка для прессы и бумажный браслетик на левое запястье. Раннее утро давно миновало,  очереди на вход простыл след, поэтому мне оставалось показать открытую сумку охране и быстро проскользнуть внутрь. Праздник начался.

У входа меня уже поджидали мои немецкие друзья, с которыми я познакомилась на прошлом Амфи. Невероятно, но факт: однажды разговорившись с немцем на первую попавшую тему и обменявшись с ним в течение года несколькими длинными и крайне пространными мейлами, можно впоследствии встретиться чуть ли не лучшими друзьями.  Обнявшись словно после долгой мучительной разлуки, мы направились к первому свободному столику с благими намерениями выпить по две-три чашки кофе.

Разговор завязался быстро, словно в старой, проверенной временем компании. Были затронуты все важнейшие темы от музыки и культурных различий до нацизма и общечеловеческих превратностей жизни. Горячий капуччино, теплое, на удивление ласковое солнце, легкий ветерок и элегантно проплывающие мимо толпы воплощенной готической красоты создавали ту атмосферу, которую русские обозначили бы прилагательным «душевный», а немцы словом «gemuetlich», причем обе стороны с авторитетной уверенностью заявляли бы о непереводимости выбранного ими понятия. Но что поделаешь: так уж принято, что каждый народ считает душевность исключительно своей уникальной национальной чертой.

Не успел теннисноподобный обмен мнениями перейти в увлеченный дружеский спор, как со сцены раздались первые звуки Ashbury Heights. Принимая во внимание мое более чем поверхностное с ними знакомство и невыполненный план по кофе, нами было принято решение не покидать стратегической позиции за столом и наблюдать за происходящим на сцене издалека. Ненавязчивые электронные ритмы в сочетании с дуэтом женского и мужского вокала создавали приятнейший фон для непринужденной беседы и обеспечивали мягкий, едва уловимый переход от уютного утренней расслабленности к бодрому концертному настроению.

Когда Ashbury Heights покинули сцену, мы начали неспешное продвижение к Mainstage, делая периодические короткие остановки возле той или иной готической палатки. Широкомасштабный шварцшоппинг был запланирован на воскресение, но удержаться от предварительного глазения на выставленное на продажу готическое великолепие было едва ли возможно. По мере продвижения мой мозг фиксировал разного рода объекты, наделяя их тэгоми «мне» или «кому-то в подарок», и составлял предварительный список вещей, которым в воскресение было суждено перейти в мое владение, – уже отработанная и проверенная временем операция.

Как только мы достигли значительно сгустившейся перед главной сценой толпы, саундчек был практически завершен и перед нами возникли хорошо знакомые еще со времен моего первого Амфи Welle:Erdball. Не будучи ярой поклонницей минималистичной электроники, вызывающей у меня стойкие ассоциации с компьютерными играми девяностых, я всегда проявляла интерес к этому коллективу и получала неизменное удовольствие от их живых выступлений. Что-то до крайности очаровательное и несколько наивное слышится мне в их нехитрых электронных композициях, что-то такое, что вызывает у меня улыбку ностальгии. Что тому виною: устоявшаяся в моей голове связь с игрушками моего детства или милый глазу ретро стиль, – я не знаю, да и не стремлюсь узнать.

Уже первая композиция их плейлиста заставила меня широко улыбнуться: в качестве вступления группой был выбран кавер на песню Robot небезызвестного коллектива Kratfwerk. Аминь, ребята, классику жанра забывать не нужно, и молодежи неплохо напомнить, что все началось задолго до компьютерных игрушек девяностых. Да и кавер сделан на совесть, одобряю.

За крафтверковским кавером последовали композиции самих Welle: Erdball, большая часть которых уже давно осела в многогиговом озере моего айпода, а значит и в моей слуховой памяти. Я поедала глазами сцену, с энтузиазмом подпевала («fliegen hoch, doch wir fallen tief!), обменивалась какими-то рандомными комментариями со своими немецкими друзьями и наслаждалась разбегающимся по всему организму столь знакомым и приятным ощущением феста. На четвертой или пятой композиции я поймала в своем пущенном в свободное плавание сознании интересное словосочетание «готическая медитация». А почему бы и нет?

Быть может, я не одна ощущаю все это? Возможно, кто-то из моих готических коллег испытывает что-то похожее?

Едва Welle:Erdball успели покинуть сцену, как в одном из дальних рядов вспыхнул горячий по традиции этого лета спор об электронной музыке. Найдя, наконец, лишенную культурно-политической окраски и всем близкую тему, мы с моими друзьями вцепились в нее с фанатичной жадностью, бросаясь друг в друга аргументами и примерами из наших айподов и радостно поглощая остатки колы. Казалось, та истина, что рождается в спорах, была близка, но ухватить ее за скользкий хвост нам так и не удалось, ибо пробы микрофона неожиданно подошли к концу и на сцене появились Blutengel.

Мои отношения с Блутэнгелями складывались довольно непросто, в особенности после посещения их во всех отношениях неприятного московского концерта. Сей концерт ознаменовал официальное начало кризиса в России и отличился для публики невероятным количеством пьяных офисных работников, а лично для меня – потерянным и потом, слава богам, возвращенным назад паспортом. То было, однако, делом давно минувших дней, и мне было до ужаса любопытно, изменится ли мое восприятие группы сейчас.

Безусловно, во мне уже много лет как умер или основательно состарился тот гот, который мог впечатлиться песней о любви девушки к сатане или мрачным-премрачным альбомом о суициде. Но, как выяснилось, даже тот мертвый или основательно состарившийся гот может неожиданно испытать восторг от когда-то горячо любимой песни Bloody Pleasures – да, на этой композиции я не могла не начать тихо, а потом все увереннее подпевать давно знакомый текст.

И я довольно быстро поймала себя на мысли о том, насколько сильно отличается выступление группы на фесте от их выступления в московском клубе: Крис Поль более не играл в молчанку, а, наоборот, активно общался с публикой и в целом выглядел увереннее и раскованнее. Кроме того, группе, ориентированной на шоу, было гораздо проще развернуться на большой фестивальной сцене, да и постоянное использование готических стереотипов казалось в атмосфере большой готической площадки гораздо более уместным и гармоничным, чем в кризисном хаосе клуба. Неожиданно для самой себя, я получила удовольствие от их выступления, что и посчитала своим долгом незамедлительно сообщить моим друзьям, уже изрядно напуганными мною рассказами о московском концерте группы.

За блутенгелями должна была следовать Anne Clark. Должна признаться, имя Анны Кларк в списке групп с самого начала заинтриговало меня. Познакомилось с ее творчеством я недавно и довольно бегло, но и этого взгляда с высоты птичьего полета было достаточно, чтобы всерьез и надолго задуматься о том, как же должны выглядеть и – что особенно важно – ощущаться ее живые выступления. Мое воображение настойчиво рисовало мне расслабленную клубную атмосферу, спокойные задумчивые лица и сконцентрированную внимательность публики – что-то наподобие концерта Питера Хеппнера в дорогой сердцу московской Точке. Тем более удивительным казалось мне распределение Анны на главную сцену. И тем более интригующим представлялось мне предстоящее шоу.

Анна оказалась именно такой, какой я себе ее представляла: маленькой немолодой женщиной, гордо и отчетливо зачитывающей (именно зачитывающей, а не поющей) тексты с непропорционно большой сцены под по-мегаполисному холодную электронику. Для меня она всегда была и остается голосом из серых переходов метро и дождливых улиц, отчаянно пробивающимся наружу сквозь мутную пелену города, и потому неудивительно, что мягкая приветливость Кельна и теплые солнечные лучи казались мне каким-то странным, сюрреалистичным фоном к ее гордо-печальному голосу. Мне хотелось перенести все происходящее в темное укрытие клуба, куда не пробраться солнцу, где точеные интонации звонко отскакивают от стен, а не разносятся в дружелюбную неопределенность сияющей летом улицы. И я закрывала глаза, представляя легкую  дымку, скупое освещение и зажженные в нескольких вытянутых руках зажигалки. Только так картина казалась мне действительно полной.

Анна Кларк покинула сцену, и мои ноги неожиданно заявили о своем существовании, требуя применить их по их прямому назначению, т.е. прогуляться по окрестностям. Я покорно повиновалось, благо времени было предостаточно.

Палатки с готическим добром, будучи поверхностно исследованными и официально оставленными на день грядущий, более не отвлекали моего внимания, на этот раз целиком и полностью устремленного на самую главную диковинку фестиваля – его посетителей. Держа наготове свой изрядно потрепанный фотоаппарат, я фотографировала наиболее поразивших меня готов: вот очаровательная двухлетняя девочка на плечах своего труЪ готического молодого папы, вот интеллектуального вида молодой человек с портретом Ленина на черной футболке, а там – блестящая пара в костюмах девятнадцатого века, создающих потрясающий контраст прогуливающейся неподалеку кибер-готической компании с привычными масками на ярко раскрашенных лицах.

Процесс фотографирования быстро захватил меня. Поверьте, требуются годы тренировки и, возможно, даже какие-то проблески сообразительности, чтобы не только не упустить выбранных в толпе «жертв», но и не быть этими «жертвами» замеченным в самый сокровенный момент снятия снимка. Конечно, не вызывает сомнения тот факт, что большинство блистающих красотой и неформальностью посетителей феста более чем ожидают подобных проявлений внимания, но моя природная скромность и полное признание собственной несостоятельности как фотографа по-прежнему не позволяют мне открыто попросить моих «жертв» о вспышке фотоаппарата перед их носом. Да и потом, хехе, зачем лишать себя этой славной и ставшей уже традиционной игры в кошки-мышки?

Радостная погоня за снимками под солнцем, фантастически гуманным после долгих недель изнуряющей жары, продолжалась около двадцати минут. Где-то на горизонте уже давно забрезжили And One, но на этот раз мои пути вели меня прочь от главной сцены в интригующую тень Staatenhaus, в котором я по странному стечению обстоятельств прежде так ни разу и не побывала.

Едва я миновала вход и каменные лица охранников, как мои легкие наполнил столь знакомый клубный воздух, эта родная концертная атмосфера, столь отличная от огромных open-air’ов. Вы знаете, о чем я говорю: привкус сигарет и духов, подрагивающий от громкой музыки пол, дымный полумрак, вспышки света где-то вдали, легкая духота и полное неверие в реальность все еще залитой солнцем улицы. Обсуждая с моими друзьями разного рода пустяки, – и в особенности покупки, совершенные ими во время моей фотоохоты, – я кружила между стоек с какими-то готическими товарами и мерчандайзом и время от времени устремляла взор к сцене, – грядущий день сулил мне пробивание в первый ряд всеми правдами и неправдами, а потому оценка обстановки казалась мне совсем не лишней. Выводы были сделаны простые: величина и густота толпы была столь значительной, что единственным верным способом пробиться вперед было заранее занять теплое местечко где-нибудь поближе. Но это завтра.

Сегодня же я наслаждалась происходящим издалека, – а происходящим было выступление Project Pitchfork, возводящее клубную атмосферу во вторую степень. Я пожалела, что так и не притронулась к скаченной некоторое время назад дискографии группы, но утешила себя мыслью о том, что притронуться и прислушаться я еще успею, – сейчас же можно было попросту радоваться позабытому на несколько месяцев бодрящему клубному воздуху.

Как только выступление Project Pitchfork подошло к концу, мои ноги снова заявили о себе, но на этот раз в другом ключе: во мне возникло непреодолимое желание сесть на любую имеющуюся горизонтальную поверхность. Отличная поверхность была найдена на улице, на ступеньках слева от главной сцены, откуда открывался весьма недурственный вид на доигрывающих свою программу And One. Их я уже видела на Амфи, я даже имела удовольствие наблюдать их солиста, который утром с растерянным видом устремился в сторону места раздачи автографов. Пусть дикое количество футболок с надписью And One уже второй год ставило меня в тупик, но я все же не могла совсем пропустить их выступление, которое должно было стать для меня финальным аккордом этого дня.

А вслед And One была прогулка по берегу Рейна под медленно опускающимся солнцем. Были пустые разговоры и планы на завтра. Было прекрасное вино и задушевные беседы до полуночи. Был путь до моей гостиницы по ночным кельнским улицам под дорогой сердцу индастриал.

Праздник еще только начинался.

День 2

Второй день начался с кофе. С невероятно вкусного черного кофе, ставшего самой потрясающей частью и без того более чем неплохого завтрака в гостинице. Без зазрения совести выпив три восхитительные чашки, я сдала ключ и бодро зашагала мимо вокзала через столь знакомый мост по направлению к Tanzbrunnen. Было около одиннадцати часов утра.

Планы на утро были определенными: мне предстояло внимательнейшим образом изучить все имеющиеся в наличии палатки с готическими товарами и затариться ровно до такой степени, чтобы не чувствовать острой необходимости во всякой готической ерунде как минимум в течение нескольких месяцев. В списке обязательных покупок под первым номером числилось платье: что-нибудь летнее, легкомысленное и в меру мрачное. В конце концов, нужно же мне что-то новое, чем я могу пугать моих «формальных» (или все же «не неформальных»?) друзей и подруг.

Обежав кучу палаток и с энтузиазмом перемерив множество платьев, я все-таки вернулась в ту палатку, где я еще в прошлом году радостно купила мой первый готический корсет. К моему изумлению я встретила там все того же приятного молодого продавца. В тот раз из-за языкового барьера – а точнее из-за моего сомнительного немецкого, – разговор так и не склеился, ибо я не могла понять ни слова из того, что говорил мне этот человек южной наружности и темперамента. В этом же году после семестра, проведенного в дорогой Германии, языковой барьер был сломлен и беседа завязалась с пол-оборота. Я рассказала о своих впечатлениях в Германии, которая, как известно, превыше всего, выслушала кучу комплементов и удостоверилась в том, что этот любезный продавец, разумеется, испанец, хоть и родился и вырос в Германии. «Я бы ни на секунду не поверила, что он немец, несмотря на его чистейший немецкий», – усмехнулась про себя я и, попрощавшись, направилась к другим палаткам, размышляя о культуре и о том, как глубоко она может оседать в менталитете и влиять на поведение человека, который всю жизнь провел в другой стране. Впрочем, это уже была тема для отдельной, совсем иной статьи, а мой список желаемых покупок еще не был исчерпан.

Уверенно маневрируя между роскошных готических компаний, я решительно и без лишних колебаний потратила отложенные еврики на заранее присмотренные безделушки – кое-какую бижутерию и парочку подарков для неформальных друзей. Когда мои руки были заняты тремя пакетами с разного рода добром и особенно греющим мое сердце платьем, настало время перекуса и подготовки к штурму первых рядов. Едва я достала телефон с целью сообщить моим немецким друзьям мои точные координаты, как кто-то окликнул меня: мои друзья уже были тут и без труда высмотрели меня в пока не густой готической толпе. Мы наспех выпили кофе и решительно устремились в еще относительно спокойный полумрак Штаатенхауза.

Ограждение, которое тянулось вдоль сцены, уже было увито черными перчатками и бледными пальцами с черными ногтями, но его правый кончик пока что был свободен. Сбоку, конечно, но зато в первом ряду и с надеждой – а точнее с уверенностью – дальнейшего постепенного продвижения в центр. Ибо таковы законы возлесценной толпы: она наполнена людьми с совершенно разными музыкальными пристрастиями и планами на этот фестиваль и потому она по определению не может оставаться статичной. По моим прикидкам выступления двух групп должно было быть более чем достаточно, чтобы без боя, без проявлений ненужной наглости, повинуясь естественным законам движения толпы, оказаться в центре или в непосредственной от него близости.

На сцене, тем временем, играли Frank the Baptist. В центре сцены возвышался вокалист с гитарой, оставляя остальную часть группы где-то далеко за спиной. Этот образ стал единственным, что зафиксировало мое сознание, увлеченное созерцанием помещения, в котором мне предстояло провести как минимум пять часов, изучением охранников с минами повышенной степени строгости (ах, ну да, им наверняка были даны особые указания после трагедии на Love Parade), сканированием лиц соседей на предмет их адекватности/неадекватности, обычности/необычности и прочих возможных качеств и периодическими выкриками в уши моих друзей разного рода умозаключений и занимательных замечаний по поводу происходящего или обсужденного ранее. Впрочем, нет, тут я немного слукавила. Одна песня все же записалась где-то на полях моей музыкальной памяти – вот только сейчас обнаружить эту запись не представляется возможным.

Сразу по завершению выступления Frank the Baptist толпа пришла в ленивое движение, – но и этих мерных и неторопливых волн было достаточно, чтобы сделать довольно значительное продвижение влево, в центр. Мое сердце ликовало: еще одна такая перетасовка и мною будет занято самое лучшее из всех возможных мест. С этой радостной думой я уселась на пол, прислонившись пока еще не успевшей утомиться спиной к прохладному ограждению и обложившись со всех сторон полиэтиленовыми пакетами с готическим добром.

Спустя двадцать минут – кажется, точно по расписанию, – я подскочила на ноги, услышав первые звуки Blitzkid. Словно по взмаху палочки, Staatenhaus наполнился безбашенным панковским драйвом, и я невольно начала подпрыгивать и время от времени выкрикивать какие-то невнятные, но радостные звукосочетания. Нужно отметить, что мой веселый настрой подпитывался не только через уши посредством музыки, но и через глаза посредством удивительного, практически комического контраста, образовавшегося на сцене. Там, на сцене, возвышались два американца-гитариста (и по совместительству вокалиста), которые могли бы без особого труда сыграть роль смешной парочки в какой-нибудь американской комедии. Первый из них, поразительно худой, полный беспокойного драйва и находящийся в постоянном движении, тут же приковал к себе внимание всех фотографов, прыгая по сцене, падая в экстазе на пол и издеваясь над гитарой всеми мысленными и немыслимыми способами. Второй же, довольно полный, незыблемый в своей статичности и излучающий уютное спокойствие, ни разу не покинул отведенного ему за микрофоном места, воплощая непоколебимость основ мироздания и душевно разговаривая с публикой в перерывах между песнями. Он же время от времени напоминал еще не окончательно проснувшимся готам: «We’re Americans, remember? Loud and stupid!”, – и публика отвечала одобрительными криками и приятным уху гудением. Я кричала вместе со всеми, заряжаясь концертным драйвом и радостно сминая пакеты под моими ногами.

Для исполнения последней композиции группе потребовался бас-гитарист, и они попросили кого-нибудь из публики им помочь. Толпа наполнилась напряжением и – местами – смущением и сомнением. Наконец, пара смельчаков начала продвижение к сцене под всяческое одобрение худенького американца-гитариста. Увы, этот гитарист не видел того, что видела я, а именно сурового, я бы даже сказала злобного выражения лица охранника, который сотрясал сложенными в крест руками и как заведенный повторял единственное слово “nein”. Не знаю, какие указания были даны охране после трагических событий на Love Parade, но охранники были несокрушимы в своей строгости и непоколебимы в своей безжалостности. Как только смельчаки-басисты перелезли через ограду (уже со значительной долей сомнения на лице), их тут же замели два суровых охранника и увели куда-то прочь, невзирая на просьбы музыкантов на сцене. Что поделаешь, американцы не знали о силе грозного “nein”, произнесенного немцем на его рабочем посту.

Финальная песня была все же исполнена, пусть и без басиста, и группа удалилась под аплодисменты довольной публики, уже успевший забыть недавний неприятный инцидент. И вновь дрогнула толпа, и вновь понеслись по ее телу какие-то мелкие судороги, и вновь я решительно проскользнула влево, заняв, наконец, идеальную во всех отношениях позицию практически в самом центре.

Пока я, сидя на полу, пыталась хоть куда-то деть свои ноги, один из моих друзей прочел мне целую лекцию о том, насколько потрясающи живые выступления группы Coppelius. Я об этом уже была наслышана и лишь согласно кивала. Coppelius действительно были чем-то новым и свежим на темной сцене. Еще год назад о них практически никто не слышал, а теперь они уже выступали непосредственно перед одними из хэдлайнеров фестиваля и собирали огромную толпу воодушевленных слушателей. В моем сознании они были очень условно помещены в категорию «музыкального театра», рядом с Ангицией и Гётес Эрбен. Условно, поскольку они, в отличие от Ангиции, были в первую очередь ориентированы на сцену и, в отличие от Гётес Эрбен, не были центрированы вокруг единственной до предела харизматичной личности. Они, как ни крути, были новым явлением, и потому их очереди я ждала с особым нетерпением.

Начало выступления было ознаменовано появлением дворецкого (и вокалиста по совместительству) в белых перчатках и соответствующем костюме. Вслед за дворецким, которому было суждено стать главным источником душевности, появились и «господа» с кларнетами и виолончелями, заменяющими электрогитары. Сцена мгновенно погрузилась в атмосферу девятнадцатого века в его самом притягательном и романтическом образе, и звук, пусть и наполняемый электровиолончелями нехарактерной для того века тяжестью, нисколько не разрушал иллюзии, а наоборот способствовал созданию крайне занятного музыкального климата.

Пока мои уши и глаза радовались поступающей в них со сцены информации, моя голова была занята размышлениями о том, почему же никто раньше не догадался использовать на полную катушку тематику романтического, – а, значит, идейно близкого готике, – девятнадцатого века. Для готического стиля здесь ничего нового не наблюдалось: простые готы уже давно оценили прелести роскошных платьев, тугих корсетов, кружевных зонтиков, строгих костюмов и высоких цилиндров, – но вот раскрыть этот образ на сцене до Коппелиусов никто так и не догадался. Или догадался, но это прошло мимо меня?

Так или иначе, обстоятельно додумать свою мысль мне не удалось, так как музыка и шоу быстро увлекли меня, заставляя напрочь забыть о великих готических дилеммах. Коппеулиусы игрались со своим образом (требование чая вместо обычной воды или пива вызвало у меня на лице улыбку) и своими песнями (замена Komposition на Operation наделила одну из их песен особым трагизмом), старательно оправдывая данный им мною статус музыкального театра.

Гвоздем программы, конечно же, был дворецкий, который ни на секунду не забывал о своих прямых обязанностях, то вытирая ботинки одному из «господ», то поднимая чей-то упавший на пол цилиндр. Даже я, не будучи большим поклонником шоу и ставя всегда на первое, второе и третье место музыку, была тронута до глубины души, а потому по завершению выступления начала вместе со всеми громко хлопать и требовать «Zugabe». Наши крики были услышаны, и дворецкий пригласил на сцену господ, пообещав им, что после этой заключительной композиции они незамедлительно отправятся по домам – спать. После такого замечания было бы попросту неприличным не отпустить группу на заслуженный отдых. И мы отпустили, а я затаила в себе надежду увидеть их как-нибудь снова во время какого-нибудь будущего визита в Германию. Все-таки чертовски интересно, в каком направлении эти талантливые ребята будут развиваться.

Когда сцена опустела и восторг от выступления поутих, меня накрыли сразу два сильные чувства: усталости и голода. Первое чувство можно было победить все тем же старым добрым способом – усевшись на пол среди сотен черных каблуков. Второе же чувство создавало куда больше дискомфорта и было не так легко устранимо, как первое. Лишь по счастливому стечению обстоятельств у одного моего друга обнаружился в сумке пакетик с крекерами. Эти спасительные крекеры были уничтожены в какие-то жалкие минуты и показались мне одним из вкуснейших блюд, опробованных мною в мой недолгий земной срок.
Избавившись от острого чувства голода и уютно рассевшись на своих многочисленных пакетах, я ощутила приятное расслабление, которому нисколько не препятствовала стесненность пространства и заметно повысившаяся к вечеру концентрация каблуков и платформ. Я радостно закрыла глаза, позволяя всяким разным музыкально-субкультурным мыслям беспорядочно сменять друг друга, и, казалось, я даже на минуту-другую задремала, как вдруг…

Вдруг меня одним резким движением вырвало из царства сна. Я вздрогнула и подскочила на ноги в едином порывистом движении, хлопая глазами и даже не пытаясь закрыть отвалившейся челюсти. Немцы устремили на меня удивленные взгляды, не понимая причин моего изумления. Но, уверяю Вас, Вы, дорогой читатель, все бы поняли и отреагировали вероятнее всего так же, как я, поскольку…

…поскольку вдруг из огромных колонок, совершенно неожиданно, безо всякого предупреждения начали раздаваться звуки советского гимна. Дада, «Союз нерушимый республик свободный» и так далее в том же духе. Я запрыгала и начала подпевать, забывая и перевирая добрую половину слов. Шок ослабил хватку, все встало на свои места, ведь в этот самый миг в моей памяти всплыли слова Алекса Каште о том, что если бы он не был музыкантом, он был бы революционером…

Конечно, советский гимн был ничем иным как интро к выступлению Samsas Traum, – моих дорогих Замзасов, которых я так давно хотела увидеть вживую. Даже не знаю, что больше привлекало меня: их сумасшедшая музыка или личность Алекса Каште, которая после прочтения нескольких интервью так и осталась для меня в известной мере загадкой. Я пожирала глазами сцену, пытаясь догадаться, каким же появится перед публикой Алекс, – в конце концов, после советского гимна можно было ожидать всего.

Но появился Алекс именно в том виде, в каком я и ожидала его увидеть: в белом и со своими длинными распущенными волосами. Что же, я всегда видела в личности Алекса некоторые намеки на как минимум напускной (а, быть может, и истинный) комплекс бога. Алекс заметил, что он как-то выступал на сцене в зеленой футболке, чем вызвал крайнее неудовольствие готической публики, и выразил надежду на большую толерантность посетителей Амфи. Я не знаю, что подумали в этот момент остальные, но я не сдержала улыбки при мысли о внутренней консервативности движений, которые изначально ориентированы на протест и освобождение от канонов. Впрочем, это снова тема для некой отдельной статьи.

В течение всего выступления Алекс активно общался с публикой, и не просто общался, а руководил ею, подтверждая мою теорию «комплекса бога». Что-то непередаваемо милое было в попытках герра Каште организовать в зале слэм: то он повелевал разделить зал пополам, то требовал всех тех, кто не желает принимать участие в веселье, удалиться на задние ряды. Нехотя, неторопливо, немчики подчинялись указаниям со сцены, создавая некоторое движение в ранее практически статичной толпе.

Замзасы, тем временем, явно старались музыкально угодить всем слушателям, исполняя песни с разных альбомов и взрывая зал волнами сумасшедшего драйва. Конечно, я бы слукавила, сказав, что я услышала все, что хотела бы услышать, – ибо тут одного концерта, да еще и фестивального, было бы явно мало, – но я могу честно заявить, что плейлист в целом вызвал у меня восторг. Я активнейшим образом прыгала, кричала, во весь голос подпевала, время от времени демонстрировала «козу» и вообще всячески оправдывала свое пребывание в самом что ни на есть первом ряду. После Endstation: Eden я уже мысленно попрощалась со своими каблуками, а после Ein Foetus Wie Du – и с голосом тоже. Но это, право, мелочи, на фоне чистого концертного восторга и начисто утопленной волнах драйва усталости.

Один час пролетел быстрее пары минут, знаменуя завершение моего многочасового пребывания в стенах Театра. Продолжая самым радостным образом сверкать глазами и что-то напевать себе под нос, я в компании моих друзей направилась к выходу. Еще за много метров до выхода, мне стало ясно, что тут «вход рубль, а выход – два»: возле узких дверей в кратчайшие сроки образовалась огромная неповоротливая толпа, которая медленно, по капле просачивалась на потемневшую улицу. Потратив на затянувшееся прощание с театром не менее 10 минут, мы внезапно обнаружили себя под пока не очень сильным, но грозящим продолжительностью дождем.

Тут нужно сделать маленькую заметку на полях: учеными установлено, что для того гота, которому удалось захватить позицию в первом ряду и который еще не дождался интересующей его группы, базовый инстинкт удовлетворения голода и жажды теряет свою силу перед лицом музыкального или, если угодно, готического инстинкта, занимающего в данный момент все его думы и устремления. Но как только этот самый музыкальный или, если угодно, готический инстинкт оказывается в полной мере удовлетворен, чувство банального голода просыпается с утроенной силой. По этой самой причине никакой дождь, ураган или торнадо не мог остановить нашего решительного продвижения к палаткам с едой, – к тем палаткам, что были географически к нам ближе всего. Добрые люди, продающие в палатках еду, предложили нам спрятаться под крышей и там завершить нашу скромную трапезу. Мы, разумеется, тут же приняли предложение, радуясь счастливому избавлению от холодных дождевых капель.

Впрочем, можно взглянуть на этот дождь иначе, рассмотрев его как декорацию к моему прощанию с Амфи и с моими немецкими друзьями. В этом году мне было необходимо отчалить раньше обычного, ибо последний «не кривой» поезд в мой дорогой Вюрцбург уходил относительно рано. Завершив трапезу, выпив кто по коле, кто по пиву, и обсудив планы возможных будущих встреч на предстоящих фестах, которых, слава богам, в Германии предостаточно, мы сердечно попрощались, и я быстро зашагала все по тому же знакомому маршруту – вдоль Рейна и дальше, через мост, мимо замков-символов любви, и прямо на вокзал. Там я быстро осушила чашку капуччино и устремилась к указанной на билете платформе.

Спустя несколько минут я уже сидела в теплом поезде, обмениваясь смс-ками, в которых – восторг, радость и некоторые отрывочные впечатления. Я не помню, когда закончился дождь, но я отчетливо помню все тот же знакомый легкий восторг от полета в поезде и одну яркую мысль: вот и прошел еще один Амфи. В этом году все было иначе, совсем иначе: и Германия уже была родной, и немецкий язык не вызывал страха и мысленных блужданий по грамматическим таблицам. И я была уверена, что в следующем году все снова будет иначе, не так как сейчас и не так как два года назад, и что неизвестно, в каких отношениях я буду с Германией, а она – со мной. Лишь один маленький кусочек моего будущего был мне ясен: пройдут какие-то 12 месяцев, и я снова вернусь в Кельн, все на тот же Амфи, и я пройду по тому же мосту, вдоль того же Рейна.

Ведь, в конце концов, каждый имеет право на крошечный островок стабильности в этом переменчивом мире.

Text by: Victoria Shirobokova
Special thanks for accreditation to: Protain

40 / 0,193 / 12.08mb